Стопорил свои двигатели командир субмарины, чтобы прислушаться — стопорил двигатели и Крашенинников. Давал ход немец — и тут же начинала двигаться его подка, не опережая, но и не отставая ни на секунду.

У Крашенинникова было преимущество — на субмарине плохо соблюдали тишину. И он старался это использовать.

Вот в наушниках тихо заскрежетало, будто провели пальцем по зубьям расчески. Гидроакустик обернулся, чтобы объяснить, но Крашенинников отмахнулся: без объяснения ясно — на субмарине работают горизонтальные рули. А вот отрывистое шипение. Всего-то секунду было его слышно, но Крашенинников успел взять пеленг, дистанцию и определить место противника. Нет, недаром он провел столько часов в учебном гидроакустическом классе перед этим походом. Вот она, плата за терпение, настойчивость и упорство.

Гидроакустик предостерегающе поднял руку и прошептал, словно его могли услышать на немецкой субмарине:

— Идет прямо на нас! Быстро приближается!.. Нащупала!..

Гул в наушниках усилился. К нему примешивалось звонкое мерное постукивание — так тикают приложенные к уху часы. Отрывистый шипящий свист и щелчки заставили Крашенинникова вздрогнуть.

— Торпеды! — крикнул гидроакустик, повернув к командиру искаженное лицо.

Крашенинников положил руку ему на плечо, чуть сдавил пальцы и сказал тихо, как мог, спокойно:

— Работай, Иванцов… Работай…

Сверля барабанные перепонки, возник далеко-далеко, в мгновение усилился до рева и тут же затих, быстро удаляясь, скрежещущий свист.

Снова щелчки, один за другим, почти без пауз. И снова рассекающий сабельный свист и долгое, постепенно угасающее шипение. Это торпеды — их было три — промчались вдоль борта рядом с подводной лодкой…

И опять в наушниках, сдавивших голову раскаленным обручем, гнетущая тишина и редкие скрипы, будто шаги по морозному хрустящему снегу. А затем приглушенный вскрик гидроакустика: